Часть I: Разборка

Глава 1: Треснувший пол

Прежде чем строить что-либо на участке, нужно осмотреть то, что на нём уже стоит. Поэтому, прежде чем изложить модель, которой посвящена эта книга, я хочу осмотреть модель, в которой уже живёт каждый. Не что-то экзотическое. Скучную, очевидную, само собой разумеющуюся картину реальности, которую вы и я впитали ещё до того, как научились говорить: мир состоит из твёрдой материи, он существует там, снаружи, с определёнными свойствами независимо от того, смотрит ли на него кто-нибудь, время течёт мимо со скоростью одна секунда за секунду для всех, а ваш разум — это то, что ваш мозг выделяет, подобно тому как железа выделяет гормоны.

Эта картина ощущается как несокрушимый фундамент. На самом деле это пол, и в этом полу есть трещины. Не косметические — такие, какие инспектор фотографирует с трёх ракурсов и обводит красным. И они проходят точно через несущие места: что такое материя, определён ли мир сам по себе, универсально ли «сейчас», и откуда берётся опыт. Четыре допущения, четыре трещины. Давайте пройдёмся по участку.

Трещина первая: твёрдая часть не твёрда

Я посвятил этому целую главу первой книги (главу о сознании, самую первую), поэтому сожму её до заметок осмотра.

Приблизьте любой объект, и твёрдость испарится. Атом почти полностью состоит из пустого пространства; увеличьте протон до размера яблока, и его электрон окажется в километрах от него, причём между ними ничего нет. Продолжайте приближать — и вы упрётесь в предел разрешения, планковскую длину, ниже которой понятие «меньше» перестаёт что-либо значить. Реальность пикселирована. И сами частицы — не маленькие шарики вещества. В квантовой теории поля частица — это колебательный паттерн в поле, заполняющем всё пространство. Нет колебания — нет частицы. Другое колебание — другая частица. Стол, на который вы опираетесь, — это стоячее гудение.

Затем есть нелокальность. Запутанные частицы согласуют свои состояния на любом расстоянии, мгновенно, без передачи сигнала между ними. Это не спекуляция, это физика, за которую дали Нобелевскую премию, и я привёл источники в первой книге. Суть нашего осмотра проста: чем бы ни была материя, это не крошечные кирпичики, лежащие в определённых точках нейтрального контейнера под названием «пространство». Кирпичики — это гудящие паттерны, контейнер протекает, а всё вместе ведёт себя не как склад вещей, а скорее как рендеринг склада вещей.

Трещина вторая: на дне нет определённого мира

Здесь я хочу быть осторожнее, чем обычно бывает популярная версия этого аргумента, потому что аккуратная версия страннее, а не безобиднее.

Популярная версия гласит: «частицы ведут себя иначе, когда на них смотрят», что незаметно соскальзывает к идее, будто человеческое внимание испускает лазерные лучи. Физика говорит не это, и я не буду делать вид, что это так. В квантовой механике «измерение» означает взаимодействие. Детектор, случайный фотон, молекула воздуха: подойдёт всё, что связывается с системой и уносит с собой запись. Глаз не требуется.

Но вдумайтесь, что это на самом деле подразумевает. До какого-либо взаимодействия у электрона нет положения, которое мы просто ещё не проверили. У него вообще его нет. У него есть разброс возможностей и ничего больше. И это не пробел в наших знаниях, который закроют более точные приборы: эксперименты по проверке неравенств Белла (те самые, за которые дали Нобелевскую премию 2022 года, описанные в первой книге) закрыли лазейку, позволявшую предположить, что частица тайно знала свои свойства заранее, — по крайней мере, для любой картины, сохраняющей локальность причины и следствия. Определённость не хранится на дне природы в ожидании считывания. Она возникает во взаимодействии, а не до него.

Так что вторая опора обыденного пола, «у мира есть определённые свойства, не зависящие от наблюдателя, и точка», не проходит проверку в самом основании. Мир, который мы переживаем как устойчивый и фактический, устойчив и фактичен на нашем масштабе. На своём собственном базовом уровне природа не ведёт учёта определённых состояний. Она хранит возможности, и что-то во взаимодействии, участии, вовлечённости (выбирайте слово сами) превращает возможность в факт. Модель реальности, которая не может сказать, что именно производит этот отбор, — модель с дырой посередине. Держите эту дыру в уме; вся книга о том, чем её заполнить.

Трещина третья: нет универсального «сейчас»

Третье допущение настолько автоматично, что его трудно даже разглядеть: прямо сейчас, в этот момент, что-то происходит повсюду. Где-то «прямо сейчас» взрывается звезда. Ваш друг за границей делает что-то «прямо сейчас». Одно космическое настоящее, движущееся вперёд, как курсор воспроизведения.

Теория относительности убила это столетие назад, а тело до сих пор не похоронено в общественном сознании. Одновременность зависит от движения. Два наблюдателя, движущиеся по-разному, разрезают пространство-время на «прошлое» и «будущее» под разными углами, и не существует эксперимента, даже в принципе, который мог бы решить, чей срез настоящий. Далёкое событие может находиться в вашем прошлом и одновременно в будущем другого наблюдателя, и оба варианта учёта верны. Единственное, в чём согласны все наблюдатели, — это собственное локальное прошлое и локальное будущее каждого события. Общее универсальное настоящее не является неточным или трудноизмеримым. Его попросту нет в теории.

Физики в большинстве своём реагируют на это, рассматривая пространство-время как единое целое, блок, в котором все события просто существуют, а «течение» понижается в статусе до того, что делает наше сознание, а не того, что делает время. В первой книге я представил Филиппа Гийемана, физика из CNRS, чья работа о двойной причинности воспринимает это всерьёз: если будущее так же реально, как прошлое, влияние может исходить и из него, а не только направляться к нему. Я буду развивать эту мысль в главе о времени. Для целей осмотра достаточно одной заметки: обыденный пол предполагает единое текущее «сейчас», а физика — наша собственная физика, та самая, от которой зависят спутники GPS — говорит, что его не существует.

Трещина четвёртая: никто не может вывести разум из механизма

Последнее допущение — то, за которое моё прежнее «я» держалось крепче всего: мозг порождает разум. Нейроны срабатывают, и каким-то образом это срабатывание оказывается вкусом кофе.

Честный отчёт о состоянии дел после столетия нейронауки таков: у нас превосходные карты корреляций. Повредите эту область — теряется та функция. Простимулируйте здесь — почувствуете запах горелого тоста. Чего у нас нет нигде — так это вывода. Никто никогда не показал, как объективный механизм производит субъективный опыт, даже в общих чертах. Можно описать мозг вплоть до последнего синапса, и ничто в этом описании не скажет, что значит быть этим мозгом. Философы называют это трудной проблемой сознания, и слово «трудная» здесь выполняет вежливую работу: это не инженерный пробел вроде термоядерного синтеза, где физика известна, а не хватает лишь техники. Мы даже не знаем, как выглядел бы такой вывод.

Может быть, кто-нибудь однажды закроет этот вопрос. Но обратите внимание на его форму. Каждая другая трещина в этом полу появляется в одном и том же сочленении: там, где наблюдатель встречается с наблюдаемым. Материя остаётся неопределённой, пока с ней не вступят во взаимодействие. Настоящее существует только локально, для данной точки зрения. И единственное, что мы не можем вывести из материи, — это сама точка зрения. Четыре независимых сбоя, один общий шов. Когда несвязанные симптомы группируются вокруг одного сочленения, инспектор перестаёт писать «совпадение» и начинает подозревать, что конструкция отличается от чертежа, который ему выдали.

Вот итог осмотра, пока концептуальный, а не практический: вам не обязательно принимать мою модель, но вы больше не вправе относиться к обыденной как к безопасному варианту по умолчанию. Вариант по умолчанию признан аварийным. То, что вы на нём стоите, не делает его прочным; это лишь значит, что вы не посмотрели вниз. Следующая глава заносит в дело доказательства, которые обязана выдержать любая замена этого пола.